Если за мной кто-то свыше и присматривает, то это выражается в том, что когда я начинаю заниматься новым для себя делом, мне попадаются совершенно гениальные учителя. Так было, когда я пошла заниматься айкидо, и когда я в уже не юном возрасте впервые села на лошадь. Точно так же случилось, когда у меня появился пес.
Есть люди, которые хорошо делают свое дело, а есть те, кто сидит рядом и записывает, как они это делают, - я как раз отношу себя ко второй категории. Идея этой книги родилась после того, как я открыла для себя мир собак. Ньютон говорил, что он чувствует себя мальчиком на берегу океана. Вот так и я, соприкоснувшись с этим миром, обнаружила, какая там бездна информации, которую я никогда не постигну. Но есть люди, которые постигли эту бездну, а я, будучи человеком "вторичной профессии", мимо этого пройти не могу. Я обнаружила в своих новых знакомых уникальные познания, которые и попыталась из них извлечь. Скажу сразу, это было нелегко.
Лет десять назад мы приобрели дачу и повадились жить на ней по полгода. А знаете, после первого сентября, с окончанием дачного сезона, жить в садоводстве становится, мягко говоря, неуютно. Да еще осведомленный сосед рассказывает: там дачу ограбили, тут дом обнесли, там напали... В наш дом пару раз залезали бомжи, короче - ужас.
Через некоторое время семья дозрела и решила, что надо собаку. Была согласна даже мама, у которой была многолетняя фобия (мама - биолог, как-то в экспедиции в Среднюю Азию ее здорово напугал азиат). Она считала, что собаке надо пять кило мяса ежедневно, отдельную комнату, и, кроме того, она всю семью сожрет. А я, как и положено нормальному ребенку, хотела собаку все свое детство. Но при таких взглядах в семье, естественно, мне не позволяли.
Но ситуация складывалась так, что и мама наконец сказала, что без собаки не обойтись. Как-то раз, приехав на конюшню на очередной урок верховой езды, я стала выяснять у своего тренера (старого собачника к тому же), где сейчас вообще щенков берут, какую породу лучше взять и т. д. и т.п.
Он мне тогда сказал: "Зачем тебе щенок, его еще вырастить надо. Я бы на твоем месте взял взрослого пса. Тут при конюшне такой Чейз живет. Его и возьми". Так нас с Чейзом Кульчицкий и познакомил.
Судьба Чейза складывалась непросто. Прежние хозяева его выгнали, и он побирался возле ларьков. Кто-то вызвал милицию, чтобы его расстреляли. Приехали милиционеры, собрались стрелять. Видимо, делать это им очень не хотелось, и они тянули время. На счастье Чейза, мимо проезжала хозяйка нашей конюшни. Собака ей понравилась, милиционеры были не против, да и Чейз легко пошел в машину. Потом еще полгода он жил на конюшне. Жилось ему, правда, нелегко - пес-то не уличный. Посмотрев на собаку, я подумала, что мы с отцом посоветуемся с мамой и вернемся, заберем его. Но девчонки с конюшни сказали, что до следующего моего занятия он вряд ли досидит - его присмотрел уже какой-то дядька и собирается посадить его на цепь - охранять гаражи. Делать было нечего, посадили Чейза в "Ниву" и поехали домой.
...Мама нас троих чуть было из дома не выгнала. Отец обрабатывал маму, а я нервничала и нарезала круги вокруг дома... Через несколько лет мама утверждала, что эту собаку взяли именно по ее инициативе...
В свои четыре с половиной года Чейз ничего не знал. Ни единой команды. "Где лучше всего помогут обучить собаку? Конечно, в милицейском питомнике", - подумала я. Когда я на трясущихся от страха ногах явилась туда, навстречу вышел Александр Григорьевич (Александр Григорьевич Таненя, бывший инструктор-кинолог питомника и будущий соавтор книги). Он с глубоким презрением на нас глянул, и ...
Вот так Чейз нас и познакомил, так оно все и пошло. Теперь, спустя семь лет, об этом весело вспоминать. Чейзу завтра исполняется одиннадцать лет: я волевым порядком установила его день рождения 1 марта.

— Я не всегда такой был. Это меня нынешняя жена воспитала. Вернее, ее кошка. Я не то что не любил животных, просто был равнодушен и не видел их. Вот у меня сейчас тренированный взгляд — вниз. Всегда замечу кошку и собаку. Я понимаю, что я не совсем нормален, — такая фанатическая любовь к животным даже не очень естественна. Я искренне люблю любую кошку больше, чем любого человека. В конкретных случаях, конечно, бывает по-другому: чужая кошка, а человек свой. Но это значит, что он свою-то кошку любит так же, как я своих.
— Из этого следует, что любая кошка лучше человека.
— Животных нельзя оценивать в тех привычных категориях, в которых мы оцениваем людей. Очеловечивать животных — это грех. Но если оценивать в тех же категориях, то животные действительно лучше. Какой от кошки может быть вред? В домашних условиях содержания она даже птичку не съест. Разве что лужу сделает или мебель повредит. У меня в кабинете кожаный диван и кресла, которые я очень любил, — в лапшу! Но ни предательства, ни зависти, ни злобы, ни раздражения от кошки не увидишь. Обиды бывают. Очень часто, и почти всегда — по одному и тому же поводу. Я сел или прилег, она залезла ко мне на колени или рядом прилегла, но я не могу сидеть или лежать бесконечно. Надо встать — тогда обида страшная.
— У вас все кошки подобранные?
— И кошки, и собаки. Никого никогда мы не покупали. А зачем покупать, когда рядом столько несчастных? Порода меня совершенно не интересует. Кошки все красивые. Про собак так сказать не могу. У меня одна собака живет — чемпион уродства. Это какой-то монстр. Более некрасивое существо представить себе нельзя. Уродливые люди очень часто вызывают антипатию. В литературе мерзавцы обязательно наделены какой-нибудь неприятной внешней приметой. А у животных некрасивая внешность никак не связана с их существом. Гусинский, мы зовем его Гусик, нервный, у него была тяжелая жизнь, но в его глазах — только любовь. И страх, который все еще никуда не делся. А породистые собаки меня несколько смущают. Не вижу в них душу. Как правило, это холодные красавцы.
— Вы как-то сказали, что общаетесь с собаками, как с примитивными людьми, а с кошками — на равных.
— Это правда. Собака — слуга, вообще-то говоря, раб. Она очень зависит от хозяина психологически, у нее рабский характер, она все время хочет, чтобы хозяин ее поощрял. Кошка гораздо более самостоятельная. Она может психологически быть независима, если захочет. Есть такая шутка: собака смотрит на своего хозяина и думает: «Он меня кормит, лечит, все для меня делает — наверное, он бог!» А кошка смотрит на хозяина и думает: «Он меня кормит, дал мне дом, заботится обо мне — наверное, я бог!» Ну, у нас боги, которые всех кормят и обо всех заботятся, — это наши помощники Лена и Юра. Сами мы с таким зоопарком не справились бы. Ведь было время, когда у нас жили 12 мелких зверей! И еще соседскую, плохо ухоженную собаку к себе забрали.
Может быть, это неправильно и не стоило бы обобщать, но я заметил, что собак больше любят люди, которые не очень уверены в себе. По моим наблюдениям, мужчины маленького роста и щуплой комплекции заводят огромных собак. Вообще, мне кажется, собак заводят, чтобы что-то восполнить, а кошек — чтобы им что-то дать. Я к собакам почти равнодушен. Мы их спасаем, но это другое.

У меня две кошки. Одна, Франсуаза, белая, как майское утро. Другая, Катрина, черная, как грозовая ночь.
У Франсуазы круглая и задорная головка европейской девушки. Огромные бледно-зеленые глаза. Носик и губки подведены кармином. Кажется, что она красится, как молоденькая кокетка, влюбленная в свое тело. Она кругленькая, пухленькая, она парижанка до кончика коготков. Она походя выставляет себя напоказ и любит вскидывать хвост с тем легким трепетом, с каким дамы подбирают шлейф платья.

У Катрины острый и тонкий профиль египетской богини. Глаза ее, желтые, как две золотые луны, загадочны и устремлены в одну точку, как глаза языческих идолов. В уголках ее тонких губ таится тысячелетняя, безмолвная ирония сфинкса. Когда она садится на задние лапы, высоко подняв свою неподвижную голову, — это божество из черного мрамора, чтимая жрецами великая Пахт фиванских храмов.
Обе они проводят дни в саду на желтом песке.
Франсуаза ложится на спину и, нежась, занимается своим туалетом — она лижет лапки с изяществом и старательностью кокетливой женщины, которая натирает руки миндальным маслом. У нее нет ни единой мысли в голове. Это легко угадать по всему ее облику взбалмошной покорительницы сердец.

Катрина грезит. Она грезит, глядя на вас, и кажется, что взгляд ее устремлен в неведомый мир богов. На долгие часы застывает она в каменной невозмутимости, улыбаясь загадочной улыбкою священного животного.

Когда я глажу Франсуазу, она выгибает спину и едва слышно блаженно мяукает. До чего же она счастлива, когда кто-нибудь занимается ею! Она поднимает голову и нежно ластится ко мне, трется носом о мою щеку. Шерсть ее дрожит, хвост медленно колышется. В конце концов она млеет, ложится, закрывает глаза и нежно, нежно мурлычит.

Когда я пытаюсь приласкать Катрину, та уклоняется от моей руки. Она предпочитает быть одной, быть наедине со своими священными снами. Она наделена брезгливым целомудрием богини, которой кажется оскорбительным и оскверняющим всякое прикосновение человека. Если мне удается взять ее на колени, она пригибается, вытягивает шею, впивается глазами в далекую точку, готовая одним прыжком вырваться из моих рук. Ее худое тело напрягается, как пружина, и не хочет поддаться вкрадчивой ласке моих пальцев. Она считает ниже своего достоинства радости любви, доступные смертным.

Словом, Франсуаза — это дитя Парижа, лоретка или маркиза, легкомысленное и прелестное создание, готовое продать себя за комплименты по адресу ее белоснежной шубки. А Катрина — дочь обращенного в руины города где-то там, в стране солнца. Это два разных мира: современная куколка и божок угасшей цивилизации.

Ах, если бы я мог читать в их глазах! Я беру обеих на руки, вопросительно гляжу на них, чтобы они поведали мне свои тайны. Они не опускают ресниц, они изучают меня. Я ничего не могу прочесть в хрустальной прозрачности этих глаз, в этих зияющих дырах, в бездонных тусклых колодцах, где вспыхивают яркие искры.

И Франсуаза мурлычет еще нежнее, а желтые глаза Катрины впиваются в меня буравами желтой меди.

Недавно Франсуаза стала матерью. У этой вздорной девчонки любвеобильное сердце. Она удивительно нежно ласкает малютку, которого ей оставили. Она осторожно берет его за шиворот и таскает по всем шкафам, какие только есть в доме.
Катрина смотрит на все это, погруженная в глубокое раздумье. Котенок ее интересует. Когда она глядит на него, она напоминает собою философа древности, размышляющего о жизни и смерти земных существ и создающего в своей голове стройную философскую систему.
Вчера, в отсутствие матери, Катрина подошла к котенку и села возле него. Она его понюхала, перевернула лапкой. Потом вдруг утащила в дальний угол. Там, полагая, что никто ее не видит, она уставилась на несчастного своими сверкающими глазами; тело ее трепетало, как у жрицы, готовящейся к жертвоприношению. Должно быть, она собиралась раздробить зубами голову жертвы, но тут я подоспел и прогнал ее. Она ускользнула от меня, как змея, и, не издав ни единого звука, бросила на меня сатанинский взгляд.
Что из этого? Я все равно люблю Катрину; люблю потому, что она коварная и жестокая, как исчадие ада. Бог с ними, с легкомысленными любезностями Франсуазы, с ее очаровательными гримасками, с ее повадками неразумной девы. У нас на земле все дочери Евы беленькие и все мурлычут. Но я ни разу не видал такой, которая была бы сродни Катрине, существу жестокому и холодному, черному идолу, живущему в вечном созерцании зла.

«В пять лет на день рождения мне подарили собаку — это было самое оглушительное событие из всех, которые мне довелось пережить до тех пор; настолько невероятное счастье, что я в прямом смысле лишилась дара речи. Встречаясь с расхожим выражением „онеметь от восторга“, я понимаю, что это простая констатация факта. Я действительно онемела, — я не могла даже выдавить из себя „спасибо“, не смела посмотреть на мою прекрасную собаку и отвернулась от нее. Я срочно нуждалась в одиночестве, чтобы осознать это несусветное чудо. Кажется, насколько подсказывает память, я убежала в туалет — идеальное место, чтобы прийти в себя, где никто не сможет потревожить мои размышления. Туалеты в те времена были комфортабельными, чуть ли не жилыми помещениями. Я опустила крышку унитаза, сделанную из красного дерева, села на нее, уставилась невидящими глазами на висевшую напротив карту Торки и стала думать об обрушившемся на меня счастье.

— У меня есть собака… собака… Моя собственная собака, моя собственная настоящая собака… Йоркширский терьер… моя собака, моя собственная настоящая собака…

Позднее мама рассказала мне, что папа был очень разочарован моей реакцией на подарок.

— Я думал, — сказал он, — девочка будет довольна. Но, похоже, она даже не обратила внимания на собаку.

Но мама, которая всегда все понимала, сказала, что мне нужно время.

— Она еще не может уяснить себе все до конца.

Пока я размышляла, четырехмесячный щенок печально побрел в сад и прижался к ногам нашего сварливого садовника по имени Дэйви. Щенка вырастил один из сезонных садовых рабочих. Вид заступа, погруженного в землю, напомнил ему родной дом. Он сел на дорожку и стал внимательно наблюдать за садовником, рыхлившим почву.

Именно здесь в положенный срок и состоялось наше знакомство. Мы оба робели и делали нерешительные попытки приблизиться друг к другу. Но к концу недели мы с Тони оказались неразлучны. Официальное имя, данное ему папой, Джордж Вашингтон, я тотчас для краткости предложила изменить на Тони. Тони был идеальной собакой для ребенка — покладистый, ласковый, с удовольствием откликавшийся на все мои выдумки. Няня оказалась избавленной от некоторых испытаний».

Однако у Некрасова не было одного-единственного четвероногого друга, как принято у людей сегодня. В XIX веке к собакам относились все-таки более потребительски. Они воспринимались Некрасовым, в частности, как помощники на охоте, в этом было их основное назначение. А так как Николай Алексеевич был заядлым охотником, то для него эти функции его друзей-помощников были неоценимы. Собаки Некрасова славились на всю Россию: даже сам великий князь Николай Николаевич обращался к нему, когда ему требовались хорошие гончие на охоту.
Справедливости ради стоит сказать, что у самого Николая Алексеевича душа больше лежала к сеттерам и пойнтерам. Собак у него было множество, но только двух своих любимцев-пойнтеров поэт упоминает в своих произведениях. Так повезло Фингалу и Кадо. Вот, например, в стихотворении «Уныние» Некрасов описывает охоту с Кадо:

Когда Кадо бежит опушкой леса
И глухаря нечаянно спугнёт,
На всем скаку остановив Черкеса,
Спущу курок – и птица упадёт.

Некрасов просто обожал Кадо и тяжело переживал, когда он трагической погиб на охоте - по несчастной случайности его убила выстрелом жена поэта.

Забота, которую проявлял Николай Алексеевич о Кадо, необычайно трогательна. Он, например, требовал, чтобы слуги каждый день водили пса на охоту, так как для охотничьей собаки это необходим, чтобы Кадо всегда имел свободу передвижений: мог побегать как по комнатам, так и по саду.
Некрасов не то что любил, он обожал своего несравненного Кадо, позволяя ему буквально все. На знаменитых обедах, устраиваемых для сотрудников "Отечественных записок" раз в месяц, Кадо разрешалось даже вскакивать на стол и прохаживаться по нему, выбирая с тарелок гостей кусочек полакомей, а потом лакать воду из хрустальных кувшинов.

Разумеется, все терпели. Потом ему отдельно обязательно подавалась жареная куропатка, которую он преспокойно съедал на дорогом персидском ковре или трепал на шелковой диванной обивке. Аккуратист Гончаров приходил в ужас и каждый раз старался заметить, где именно остаются эти сальные пятна, чтобы не сесть на них, увы, Кадо ел везде и делал, что хотел.
В отчаянии этим же летом Некрасов попробовал поохотиться с другими собаками, но ни одна из них, несмотря на отличные рабочие качества, не смогла заменить ему Кадо, и он еще долго в письмах и заметках писал вместо дат: "через три месяца после смерти Кадошки..", "спустя полгода...", "через год...". Больше ни одного упоминания о собаках в письмах и дневниках Некрасов никогда не встречается, а посетители дома-музея в Чудовской Луке до сих пор могут видеть почти ушедшую в землю плиту с полустершейся надписью и поставленный в 1971 году рядом бронзовый памятник: уже пожилой, печальный поэт нежно держит голову легавого пса, и на лице его скорбь и любовь.

Некрасов умер через два года после гибели Кадо.

Но все же не незабвенному Кадо суждено было поставить точку в истории некрасовских собак. Уже больной, поэт нередко спускался в типографию своего журнала, что находилась в подвале его же дома на углу Литейного и Бассейной ? и вместе с ним всегда шел рядом пойнтер Кирюшка. Некрасов умер, сука осталась никому не нужной и по старой памяти прибежала в типографию. Там ее приютили, стали кормить, и скоро осиротевшая Кирюшка так привязалась к наборщикам, что ходила с ними по чайным и харчевням и вообще везде, да и умерла в той же типографии рядом с печатным станком, продолжающим печатать издания главного дела поэта.